«Я – дрянь», Morus nigra

Борьба Эроса и Танатоса идет с переменным успехом, но исход ее, предопределенный природой вещей, может быть только один — в конечном счете, всегда побеждает Танатос.

Зигмунд Фрейд

 

1.

Я люблю слушать старые пластинки. Бог знает, откуда у моей бабки эти записи Марлен Дитрих, но с самого детства, когда накатит грусть-тоска-депрессия, я повторяю, как заклинание, wie einst Lili Marleen…

 

Это потом я узнала, что «Лили Марлен» была чуть ли не гимном армии вермахта, что слова этой песни перевел на русский язык сам Бродский. А когда мне было пять лет, я танцевала в маминой юбке, подол волочился по полу, я красила губы и распускала косички, я держала карандаш, как микрофон. Я – звезда, я на сцене, и, наверное, под ноги мне стелилась дымка, совсем как в какой-нибудь музыкальной передаче, вроде «Утренней почты».

 

Теперь другое пространство, бабушкина комната не кажется безграничной, наоборот, мне в ней тесно. Продавленный диван посерел, ковер, побитый молью, выцвел, с фотографии на стене  улыбается молоденький солдатик, ему, наверное, меньше лет, чем мне сегодня. Бабушка уже не так стремительно передвигается по дому, все чаще лежит, и тембр голоса поменялся, надломился, поутих, словно где-то на невидимом эквалайзере убавили громкость. Зато характер прежний, жизни мне не дает, а уж после того, как я развелась и вернулась в отчий дом…

 

— Ты почистила вишню? – слышится из кухни.

 

Я торопливо протыкаю ягоды булавкой, выковыриваю косточки, по пальцам сочится сок, впитывается в кожу, забивается под ногти. Сегодня мы печем вишневый пирог – на каникулы приехал мой младший братец, уже мчит на всех парах из аэропорта.

Бабушка заходит в комнату, торопливо скидывает пестрый ситцевый халат, замирает на пару мгновений перед зеркалом, с недоумением и жалостью смотрит на то, что осталось от былой красоты и стати… Она по сей день стройная и поджарая.

Но какой была та девчонка, что пленила солдата с фотографии – в сто раз краше Дитрих, натуральная блондинка с тонкими чертами и острыми скулами; они танцевали под «Риориту» и поженились в первый день войны. Он ушел на фронт и не вернулся. А бабушка вышла замуж за дедушку.

 

— Не можешь выбрать? Надень синее платье, — предлагаю я, — Или новую блузку в цветочек, Самир ее не видел еще.

 

Бабушка наряжается, как на свидание. Впрочем, она всегда безупречно одета, на шее неизменная нитка жемчуга, в ушах серьги, седые волосы собраны в гладкую аккуратную прическу.

 

— Ба, а каблуки-то зачем, — не выдерживаю я, — С твоим артритом…

— Молчать, — она сухо обрывает мой монолог.

— Можно подумать, не внук родной, а сам президент в гости собрался, — ворчу я себе под нос и плетусь на кухню, выкладывать вишню на тесто.

 

Мне двадцать пять лет, я так и не нашла работу. Или, если уж на чистоту, и не искала. Я мотаюсь с Зарифой из соседнего подъезда в Стамбул, скупаю там дешевое шмотье, так и зарабатываю. В нашу квартиру приходят мои бывшие одноклассницы, однокашницы, какие-то знакомые знакомых, чьи-то сотрудницы, привередливо рассматривают барахло, примеряют, забирают и расплачиваются, сразу или постепенно. Когда хотят сделать комплимент, мне говорят, что я похожа на Джей Ло, на эту пышнозадую певичку, невесту Бена Аффлека. На дворе 2002 год.

 

Вышла замуж, развелась. Не обошлось без бабушки – познакомила с хорошим, положительным, твердо стоящим на ногах, перспективным внуком какой-то профессорши. Мы и не встречались почти, просто я смирилась и покорно пошла под венец. Тому предшествовал год совместных гуляний и традиционная помолвка, когда родственники жениха приходят сватать невесту, приносят сладости, косметику, наряды и украшения. Невеста подношения приняла, сватам налили сладкого чаю, что означает согласие, жених надел мне на палец кольцо – помолвка состоялась. А после каждый праздник взаимные реверансы. Даже мать сподобилась приехать из своей Америки, притащила с собой карапузов-близнецов, Шарон и Билла. С детьми я повозилась, конечно, а ей так и не сказала ни слова. Не прощу, никогда. Самир куда мягче воспринимает мамину новую жизнь, по-моему, даже подумывает о том, чтоб перебраться к ней на калифорнийские холмы – во всяком случае, не побрезговал возможностью учиться в Бостоне за счет Саймона, ее муженька. Одним словом, на моей свадьбе присутствовало все многочисленное семейство, я дефилировала по залу в платье от какого-то кутюрье, даже подружек невесты одели в одинаково розовое, а Саймон все никак не мог взять в толк, почему по нашим обычаям букет бросать можно, а подвязку с ножки новобрачной ни в коем случае.

 

В первую брачную ночь, которая была для нас, конечно первой – бабушка истово блюла мою невинность – выяснилось многое. Очень многое. И, когда я, приложив лед к разбитой губе, рыдала, запершись в туалете, мой суженый тихо-мирно посапывал на софе. А потом была сумасшедшая неделя, в квартире без телефонов, когда я всерьез думала о том, чтоб выпрыгнуть из окна или пробраться по карнизу к соседям, мои родичи тактично не беспокоили молодоженов, а супруг сам им названивал, рассказывал, как все у нас прекрасно. Однажды ночью в одной шелковой ночной я юркнула  такси и, плача, умоляла водителя довезти до дома. Мужик оторопел и даже помог мне подняться на третий этаж, от денег отказался.

 

Я не стала мстительно снимать побои, писать заявление. Брак расторгли по первому требованию – в течение месяца после регистрации это допустимо. Звонила мать, визжала в трубку «приезжай», а я молчала. Бабушка растерянно гладила меня по волосам, а я молчала. Самир набил моему бывшему мужу морду и сломал руку, а я молчала. Я провела в тишине, не произнеся ни слова, пять долгих месяцев. А потом снова наступил май, и захотелось жить…  Wie einst Lili Marleen.

 

***

— Ты так и собираешься принимать гостей? – удивляется бабушка.

— Каких гостей, скажи на милость? – меня вполне устраивают выцветшие розовые леггинсы и майка с портретом Че, переодеваться ради приезда пусть даже горячо любимого, но всего лишь родного брата, я не собираюсь.

— А Самир не говорил, он приедет с другом? – восклицает бабушка, — Какой-то друг, будущий кинорежиссер.

— Бабушка!!! – я начинаю носиться по квартире, разбрасывая вещи, — Бабушка! Ты бы еще позже вспомнила!

— Может, лучше платье или плиссированную юбку в горох? – старушка в недоумении наблюдает за тем, как я влезаю в узкие джинсы с драными коленками и майку с красноречивой надписью shit happens.

 

Что делать с руками? Я тщетно пытаюсь вычистить вишневый сок из-под ногтей. Ну да ладно, в конце концов, что я так нервничаю, какой-то студент из какой-то Америки, какое ему дело до моего маникюра – поел, выпил и марш смотреть достопримечательности. Впрочем, вечером мы условились встретиться с Тамерланом. Наши аритмичные отношения бабушка называет дурью, и частенько обещает ее, дурь эту, из меня выбить. Мы знакомы, наверное, лет семь, из которых год я была обручена, а неделю замужем. Все остальное время я ждала звонка. Тамик врывался в мою жизнь всякий раз молниеносно и с музыкой: он приезжал на новой иномарке, из окон слышалась какая-нибудь Цезария Эвора,  вручал мне восхитительный букет, целовал руки и говорил банальные, но в его устах звучащие по-особенному, комплименты, мы ужинали в лучшем ресторане города, смотрел он так мягко и медово, а я таяла, плавилась, пьянела… Так продолжалось дня четыре, а после Тамик традиционно исчезал. Сначала посылал время от времени смски, а вскоре и вовсе пропадал из зоны досягаемости. Через полгода раздавался звонок с какого-то нового неизвестного номера, и все начиналось сначала. В общем-то, потому бабушка и занялась обустройством моей личной жизни – уж слишком я переживала от этой неопределенности. Да и соседи шушукались, Баку ведь город маленький – встречается, ходит с молодым человеком, а никакой легализации отношений, помолвки, кольца на безымянном.

На этот раз, правда, Тамик удивительно настойчив, мы видимся каждый день уже неделю — целуемся, когда он останавливает машину за пару кварталов от моего дома, и даже, боже-боже, строим планы на лето. О чем это я? О маникюре? Тамерлан тоже как-нибудь перебьется, отнесу ему кусок вишневого пирога в оправдание.

 

Наконец раздается хриплое урчание дверного звонка. Я торопливо распахиваю дверь, на пороге загоревший повзрослевший Самир и какой-то ботаник в футболке со знакомой надписью – shit happens. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся, так, как будто знакомы давным-давно, я поправляю прядь, он поправляет очки, мы протягиваем друг другу руки и я зачем-то бормочу shit happens.

 

Пока мальчики располагаются в гостиной, мы с бабушкой носимся туда-сюда с подносами, уставленными яствами – тут и грузинское сациви, и наша долма, и разносортные салаты, соления, закуски.

— Твой янки вино будет или водку? – спрашиваю я брата.

— Водку, если можно, — на чистейшем русском отвечает янки, — Кстати, Самир в спешке забыл меня представить вам, Макс.

— Очень приятно, — растерянно тяну я, бросая яростные взгляды на брата, — Амина.

 

Мы сидим за столом, скатерть расшита яркими цветами еще в бабушкину молодость, бабушкиными же руками. Мы пьем домашнее вино и мягко пьянеем, мы говорим о кино, о старых фильмах с Дитрих и Тайроном Пауэром, о Лолите Торрес и Грете Гарбо. Самиру скучно, он ковыряется в мобильнике, бабушка восхищена познаниями Макса, она рада похвастать своей коллекцией трофейных пластинок. В воздухе комнаты, сотканном из последних солнечных лучей, еле сочащихся сквозь густую зелень деревьев, витает дух давно ушедших лет, звучит моя «Лили Марлен».

 

— Ты откуда? – интересуюсь я, стрельнув у него сигарету.

Мы стоим на балконе, солнце громадным апельсином катится за горизонт, галдит где-то внизу детвора, по бульвару прогуливаются парочки, на скамейках восседают старушки, бабушкины подруги, судачат о скоротечности жизни и изменившихся нравах. Макс рассказывает мне о Сочи, о другом море с каменистым дном.

— Вообще, моя прабабка гречанка из Турции, — с гордостью говорит он, — Мама даже умеет готовить настоящую баклаву!

— Я не люблю баклаву, — улыбаюсь я, — Я люблю азербайджанскую пахлаву, она гораздо вкуснее. Пошли пить чай, сейчас сам оценишь по достоинству.

И мы пьем чай из тонких хрустальных стаканов-армуду, на блюде аккуратные ромбики пахлавы с орешками и миндалем посередине – в зависимости от начинки. Пахлава одуряюще пахнет медом, мускатным орехом, гвоздикой и кардамоном, я отхлебываю чай и смотрю на Макса.

Он не такой уж и ботаник, в нем определенно что-то есть, глаза синие-синие с каким-то недобрым колючим прищуром, да и фигура хороша, кабы еще не сутулился. Мне сложно разобраться в том, что происходит. Невероятное, еле сдерживаемое желание прикоснуться к этому почти незнакомому человеку, сплести свои пальцы с его, уткнуться носом в ложбинку за ухом и нести какую-то несусветную околесицу о кино, о книгах, о погоде, пахлаве, море, песке и гальке, Шамбале, повелителе мух и каких-нибудь индейцах майя, говорить все это, касаясь губами его кожи, вдыхая его запах, прикрыв глаза… Что со мной? Я цепенею от понимания собственной беспомощности перед этим нарастающим неконтролируемым чувством. Из этого странного полу-гипнотического состояния меня выводит звонок Тамика. Я вынуждена попрощаться с гостем и, стараясь не смотреть в сторону бабушки, юркнуть в прихожую. В зеркале у вешалки отражается кто-то чужой – у этой девушки блестят глаза, у нее удивительный оттенок кожи, а румянец, а губы, словно подкрашенные помадой. Кто это?

Вечер тянется и тянется, я слушаю Тамерлана вполуха, рассеянно отвечаю на его реплики, с моего лица не сходит блуждающая улыбка. Это глупо, это невероятно глупо, по-книжному, как в кино, не как в жизни, да я просто пьяна. Мы целуемся, и я до конца не понимаю, что  ощущаю, прикрыв глаза, о ком думаю – невольно и с недоумением.

 

 

 

2.

— Едем на дачу, — уверенно сказал Самир за завтраком.

— На дачу? – разочарованно протянула я.

Я не поклонница Апшеронских пейзажей, оранжевых барханов и разнокалиберных гротескных дворцов, что выросли на побережье в последние годы. Я люблю лес, траву в мелких росинках утром, прохладу и туманную дымку над озером. Наверное, такое я видела только в кино. Или в прошлой жизни, если верить сказкам о реинкарнации.

— На дачу! – радуется бабушка, — Соберете тут, наконец! Уже время варить варенье.

— Тут? – не понимает Макс, — Что такое тут?

— Шелковица, — объясняет бабушка, — Тутовое дерево, у него очень вкусные плоды. Из них делают джемы, варенье, пастилу. Да много чего делают. Вот Амина, например, чудесные компоты варит.

— Тут, — повторяет Макс, — Тут. Неплохо звучит.

 

Бабушка собирает нам сумку – полотенца, лосьоны от загара, заботливо складывает мой самый приличный купальник. Я же тайком прячу в сумку яркие бикини.

 

— За буйки не заплывать! – кричит она нам из окна. Мы послушно киваем – как же, как же, там ведь мель, доплывешь до нее, а потом можно отдохнуть, позагорать в самом центре моря.

 

Мы мчим по загородной трассе, в колонках Caramel в исполнении Сьюзан Вега.

I know your name, I know your skin, I know the way these things begin…

Я себе нравлюсь, в ушах крупные серебряные кольца, переносицу до боли сдавили самые лучшие очки из дьюти-фри шопа, коротенькие шорты, полупрозрачный топ. Я нравлюсь себе и Максу, я знаю. Он сидит рядом с Самиром, тот сосредоточен на дороге, ворчит, что нигде больше нет таких дебилов, а смотрю в в гладко выстриженный затылок, делаю вид, что держусь за спинки передних сидений и касаюсь этого затылка кончиками пальцев, невзначай, случайно скольжу ногтем по загорелой шее и знаю… , я все прекрасно знаю и так.

 

Мы подъезжаем к ржавым воротам нашей старой дачи. Домик давно обветшал, как не похож он на многоэтажные громадины и кукольные замки вокруг. Покосилась беседка, но под ней крепкий, сколоченный  дедушкой на века стол, за столом сидят садовник с женой, трапезничают.

 

— Присоединяйтесь, присоединяйтесь!

Никакие отговорки не сработают, мы с Самиром покорно садимся, Макс пытается возразить, но я мягко касаюсь его запястья, и он замолкает.

Домашний сыр, кутабы и гатыг (кутабы – тонкие, в миллиметр толщиной, чебуреки, из крутого теста; гатыг — кисломолочный продукт, похожий на йогурт), салат из свежих огурцов и помидоров,  а сверху толстыми кольцами нарезан сочный красный лук. Удержаться невозможно. Садовник, дядя Алик, с интересом рассматривает нашего гостя – в шортах приехал, серьга в ухе, какие-то наколки странные на руках, сразу видно не местный.

 

— Да и ты, Самир, — говорит он, качая головой, — Совсем там в американца превратился. Ты когда последний раз волосы стриг? Оброс как хиппи!

У дяди Алика все, кто не в белой сорочке со стрижкой «полубокс», хиппи – мы это знаем с детства, привыкли. Макс с интересом слушает, записывает что-то в крошечный блокнот.

— Чего это он? – толкаю локтем брата.

— У него там заметки для сценария, — поясняет Самир, — вернемся в штаты, будет снимать.

 

Я в восхищении. Смех да и только – заметки для сценария. Того и гляди, в Голливуде снимут фильм, а потом я в титрах увижу благодарственные слова мне, бабушке и, главное, дяде Алику… Или нет, на вручении премии Оскар услышу – на сцену выйдет смущенный Макс и, потрясывая увесистой статуэткой, скажет…  Что я несу?

 

Мы поднимаемся на второй этаж, где кроме огромных матрасов и подушек ничего и нет, а в углу болтается мой гамак. Я забираюсь в него, вдыхаю знакомый с детства запах старой ткани, отталкиваюсь от пола  босой ногой и закрываю глаза. В наушниках Сьюзан Вега, сознание плывет, окрашивается в холодную синеву, последней вспыхивает мысль «засыпаю?» и гаснет, тонет в густой вязкой дымке.

 

Комната чуть изменилась, расширилась,  я упираюсь ногой в прохладный пол и вылезаю из гамака, подхожу к спящему Максу, сажусь рядом. Медлю, обвожу по воздуху контуры его лица, а потом наклоняюсь ближе, ближе. Макс открывает глаза, улыбается и целует меня, осторожно, нежно, словно боится, что я растаю или рассыплюсь. Я отвечаю порывисто, жарко, неистово, прижимаюсь к нему всем телом… И… открываю глаза.

 

Господи! Это не сон?! Макс стоит на коленях у моего гамака. На секунду я теряюсь, я заблудилась между реальностью и выдумкой, я закрываю глаза и становлюсь податливой куклой под его руками, я открываю глаза и, совсем как секунду назад во сне, упираюсь ногой в пол, Макс легко подхватывает меня.

Этажом ниже мой брат играет в карты со стариком-садовником, что нянчил меня трехлетнюю и кормил с ложки. Если один из них услышит нас, увидит, я не прощу себе никогда. Если… А если нет?

Запах, привкус кожи, я понимаю, что это настолько мое, захлебываюсь своим желанием,  теряю остатки гордости, самообладания, страха, осторожности. Какая-то сумасшедшая карусель, ни секунды на то, чтоб проанализировать, понять, остановиться, просто дыхание его и мое, просто тело подается навстречу его движениям. Я ничего не вижу, не понимаю, я в бешеной лихорадке, когда пульс зашкаливает, а температура взмывает к сорока. Выше-выше, быстрее, ярче, выше-выше, еще и еще, и еще, все покачнулось, закрутилось в каком-то немом отчаянии и застыло в невесомости. Невесомость и медлительные звуки, я слышу, как течет кровь по жилам, я слышу, как вздрагивают ресницы, я тихо умираю и тут же воскресаю.

Молча, отстраняюсь, пытаюсь пригладить взлохмаченные волосы, натягиваю шорты, оправляю майку. Так же молча, одевается Макс. Мы не смотрим друг на друга. Я от ужаса осознания произошедшего, а он – черт его разберет, почему…

— Эй вы, разлеглись, — я вздрагиваю, с лестницы слышится голос Самира, — Забыли, зачем приехали? Идем собирать тут!

 

Мы обрываем черные липкие ягоды, я боюсь поднять глаза, я боюсь встретиться с ним взглядом, точнее, я боюсь не встретиться с ним взглядом. Я настолько сосредоточилась на сортировке, что в какой-то момент случившееся меньше часа назад кажется мне выдумкой, плодом моего вскипевшего от жары воображения.

 

— Амина, — его голос раздается у моего плеча, — Амина, что не так?

 

У меня дрожат руки, я оборачиваюсь… Как вдруг раздается голос Дитрих.

Мой телефон поет «Лили Марлен», я растерянно перевожу взгляд на экран. Тамик. Я цепляюсь за этот звонок, как за спасительную соломинку, и сбегаю, спасаюсь бегством.

 

— Ты на даче?! Ты на даче и ничего мне не сказала?! Самир тоже там?! – Тамерлан хорошо знает моего брата, у них добрые приятельские отношения, заметно потеплевшие, благодаря общению по аське в последний месяц. Тамерлан выстраивает фундамент совместного будущего.

— Да, на даче, — я стараюсь отвечать равнодушно, — И Самир здесь.

— Слушай, я в соседнем поселке! Как знал, как знал! Через полчаса у вас.

Он уже дал отбой, а я все еще стою, прижав к уху трубку. Я не знаю, что мне делать, я не понимаю, что со мной происходит, я боюсь думать о том, к чему это все приведет.

— Кто звонил? – спрашивает Самир, — Мне послышалось или меня спрашивали?

— Тамерлан, — глухо отзываюсь я.

— Он приедет? – брат заметно оживился.

— Я слышал, у вас снова что-то происходит, — подмигивает он мне и тут же обращается к Максу, — Познакомлю вас, как раз распробуем тутовку (тутовка – крепкий алкогольный напиток)на троих!

 

 

***

Апшеронская ночь, стрекот цикад, шум моря, до которого мы дошли только к закату, поплавали в теплой воде и вернулись на дачу в беседку. Все это время Тамик был непрестанно рядом, поправлял купальник, заботливо прикрывал мои бедра пестрым парео и ласково шипел «ты бы еще голышом, милая, на Нардаранский пляж явилась».

В самом деле, наша дача находится в поселке Нардаран, что славится косными взглядами и жгучей религиозностью жителей. Мы думали показать Максу местные достопримечательности – древнюю мечеть и караван-сарай, но он наотрез отказался снять серьгу и переодеться во что-то «приличное, не хипповое», как сказал бы дядя Алик.

— Береженного бог бережет, — опасливо заключил Самир, и экскурсия сама собой отменилась.

 

Давно стемнело, стало прохладно, я кутаюсь в плед и наблюдаю за тем, как мальчики напиваются до положения риз. Макс бросает на меня отчаянные взгляды, я еле заметно киваю ему и медленно ухожу в сторону покосившегося старого сарая. Он нагоняет меня через пару минут. Я, смеясь, отворачиваюсь, стараюсь не дышать – запах перегара перебивает самые страстные желания.

— У тебя кто-нибудь есть там? – решаюсь я, наконец.

— Есть, — он понимает с полуслова, — Fiancеe.

— Это еще кто? – не понимаю я.

— Невеста, — поясняет он и зачем-то уточняет, — Амбер.

— Вот что, — не выдерживаю я, — Не хочу я ничего о ней знать.

 

Макс молчит. Мы оба молчим и понимаем, что ничего не будет. Я останусь с Тамерланом, он уедет к своей янтарной невесте. Понимание безысходности, нереальности опьяняет и притягивает.

— Ну что ты, хватит, — я пытаюсь вырваться, уговариваю то ли себя, то ли его.

Вдруг Макс отстраняется и удивленно смотрит в темноту.

— А ну отойди от нее, скотина! – дядя Алик принял на грудь добрую порцию тутовки, в руках у него топорик для рубки мяса.

— Дядя Алик, — пытаюсь вмешаться я.

— Брысь! – дядя Алик идет с топором на Макса.

 

Нереальность происходящего, звуки ночи, такие не городские, пронзительные, нависшее низко-низко чернильное небо в кажущихся вырезанными из фольги звездах. Я в тупом онемении наблюдаю за дракой, а потом раздается звук… Такой же, какой бывает, когда рубишь на кухне, на разрисованной палехскими цветами доске, говядину или баранину – чавкающий хруст.

Дергаются ноги в старых резиновых тапках, подрагивают мозолистые серые пальцы, из груди дяди Алика доносится неестественное, булькающее и сиплое… И тишина. Стрекот цикад.  Вдалеке смех пьяного в стельку Тамерлана.

Макс смотрит на меня. Кинематографичность нарастает с каждой секундой. И я хохочу, звонко, истерично. Он подбегает и закрывает мне рот рукой, я ощущаю запах – сладкий терпкий запах человеческой крови, меня не тошнит, не мутит, да что там, даже не смущает то, что у моих ног лежит теплый еще садовник, старый добрый дядя Алик – балагур и пьяница…

Я переступила грань — с появлением в моей жизни этого синеглазого мальчика — грань между плохим, хорошим, правильным, неправильным, грань между реальностью и кино. Я умерла вместе с дядей Аликом, а теперь мы снимаем наш блокбастер. Камера. Мотор.

Мы тащим тело в сарай. На радость, старик был невысок и сухощав. От трупа нужно избавиться, но как?

— Может, вывезем его к морю? – предлагает Макс.

— Опасно, — не соглашаюсь я.

 

Самир с Тамиком уже вырубились, мирно дрыхнут на тахте в беседке, а вот Самая ханум, жена Алика, спит чутко. Наше счастье, что их домик в другой части участка. Она-то, наверняка, легла и видит десятый сон, будучи уверена, что муж ночует с остальными на воздухе. Но звук отъезжающей машины ее разбудит – как пить дать.

 

— И что делать? – нервничает Макс.

Я стою, прислонившись к старому тутовому дереву, что растет за сараем. На моей памяти оно не плодоносило ни разу. Каждый год дядя Алик обещался его срубить, и каждый год откладывал – настолько оно массивное, раскидистое и в тени его по-особенному  тягуче и дурманяще прохладно…

— Глубже копай! – тормошу я Макса, — Быстрее!

Земля мягкая, податливая, лопата входит в нее легко. Нас могут обнаружить в любую секунду.   Или – или, пятьдесят на пятьдесят.

Я все продумала. На свежую могилу садовника мы выдвигаем еще одну тахту, что валялась за ненадобностью в сарае. Я приношу из дома матрас, раскладываю на нем подушки. Чудесное ложе для двух влюбленных, которым не суждено быть вместе. Потные, перепачканные землей, наши тела сплетаются в единое, порывистое дыхание переходит в стоны, перед глазами плывут разноцветные пятна и кольца.

— Кольца Сатурна, — почему-то думаю я, теряя над собой контроль.

 

Вычищенный до блеска топорик занимает свое место среди кухонной утвари.

 

— За мной, — командую я, — На пляж пешком. Нужно успеть раскидать его вещи у воды. Штормит, море здесь злое, авось решат – утонул спьяну.

И мы идем. Я бросаю в бурлящую воду резиновые тапочки дяди Алика, выцветшие джинсы и майку, их тут же прибивает к ближайшим скалам.

— Готово, — улыбается Макс и обнимает меня.

— Пошли спать, — киваю я, и мы бредем к старому тутовому дереву, чтоб уснуть, обнявшись на старой тахте. Нам не нужно больше скрывать наши отношения. Мы расстанемся через несколько дней, но то, что нас связало, крепче брачных уз. Я засыпаю, по-детски сцепив свои пальцы с его, и нет на свете никого счастливее.

 

 

***

— Нет, ты видишь это? – я открываю глаза, темная фигура жестикулирует, а через рваные движения пробивается яркое солнце, и небо такой необыкновенной синевы…

Рядом вырастает еще один силуэт.

— Амина! – я узнаю голос брата, — Амина, что это значит? Макс!!!

Мы сидим сонные на тахте под деревом. Настоящее по капле втекает в сознание, давит грудную клетку, жалит и отпускает смирением.

— Не истери, — огрызаюсь Тамику, — Ну, выпили лишнего, с кем не бывает. Сам не святой.

— Нет, ты видишь это? – повторяет Тамерлан и замолкает.

Мы торопливо собираемся, молча, расходимся по машинам. Меня чуть ли не силком усаживают к Тамику, в его очередной навороченный джип.

— Ну, что? – лениво начинаю я.

— Что? – сухо отвечает Тамерлан.

Лицо его непроницаемо за темными очками. Загорелая рука ложится на мое колено.

— Не такая уж ты и недотрога!

— Не такая уж, это точно! – уверенно отвечаю я, — Женишься?

— На тебе что ли?

— Ну, а на ком же?

— А что же твой американец? Отказывается? – в его голосе слышатся саркастические нотки.

— Невеста у него. Ладно тебе, милый, ничего ведь не было, обнялись, как дети, уснули на тахте, — я стараюсь говорить равнодушно, накручивая прядь на палец.

— Ага, так я тебе и поверил! – смеется Тамерлан, — Ты лица своего сытого не видела!

 

 

 

3.

 

Я люблю кладбища. Запах сосен, тишину и ощущение замерзшей вечности. Что о замерзшей, так это лучшее определение – на дворе уже апрель, а на Хырдаланском кладбище, где похоронена бабушка, веет каким-то промозглым холодом.

Ее нет со мной уже семь лет. Семь лет я приезжаю сюда раз в несколько месяцев и рассказываю в подробностях о событиях своей жизни.

 

— А я говорила тебе, дурь это все! Дурь! – словно повторяет она, улыбаясь с портрета.

— Да, бабушка, муж из Тамика никудышный, — беззвучно соглашаюсь я, — Нет, я не жалуюсь. В бытовом и материальном смысле – все просто сказочно. Нам с тобой такая жизнь и не снилась… Помнишь, я шмотки из Турции возила на продажу? Помнишь? Мне уже не верится. А измены? Знаешь, я научилась воспринимать это философски. Да и… Сама, знаешь ли… Ну, ты знаешь. Просто нам совсем не о чем говорить, мы чужие друг другу, чужие Лалочке.

 

Моей дочери семь лет. Уже первоклассница. Красавица, умница, отличница. И глаза у нее синие-синие, совсем как у Макса. Никакой интриги, Тамерлан в курсе.

 

Тогда все случилось быстро. Макс обменял билет, и улетел первым же рейсом. Я не провожала, да и кто разрешил бы, Самир категорически воспрепятствовал нашему общению. Через пару дней мы узнали о том, что утонул дядя Алик. Тело, правда, так и не нашли. Дача на какое-то время опустела. Самая уехала к сыну в Баку, нового садовника мы не могли найти в течение нескольких месяцев. Все лето этот дом был в моем распоряжении. И я приезжала сюда одна или с Тамерланом. Мы занимались любовью на тахте под старым тутовым деревом и на втором этаже на запыленных матрасах. И мне было хорошо с ним. Только там.

 

Тело остывает от ласк, я лежу обдуваемая теплым ветром, слушаю бормотание Тамерлана… Потом  спускаюсь на кухню, где в тазу тутовые ягоды с сахаром уже пустили сок. Переливаю его в кастрюлю и варю сироп, охлаждаю, а потом всыпаю ягоды, добавляю немного корицы, ставлю на медленный огонь.

 

Той осенью мы поженились, в апреле родилась Лалка. Летом мы, конечно, переехали на дачу. И впервые за много лет стало плодоносить старое дерево у сарая. Тахту убрали, а после ремонта, и вовсе выбросили. Плоды этой шелковицы невероятно сладкие, сок особенно яркий и густой, как кровь…

 

В 2006 году на экраны вышел фильм. Две пары приезжают на уик-энд в горы, конечно, между главными героями появляется болезненное притяжение, они танцуют под песню Марлен Дитрих, начинают целоваться… Потом какая-то муть с долгими диалогами и операторскими наворотами в лучших традициях арт-хауса.

Напряжение растет, муж героини погибает в лавине, а жену героя эта милая парочка убивает топориком для рубки мяса, они хоронят труп несчастной под какой-то елкой и занимаются, гримасничая и вопя, неестественно акробатическим сексом на жухлой листве.

Я хотела написать Максу возмущенное письмо тогда, но передумала.

 

Сегодня, спустя четыре года, я выезжаю из ворот кладбища и мчу в сторону аэропорта. В машине звучит «Caramel», и, несмотря на дождь и ветер, мне жарко, душно, не хватает воздуха …

Я не сразу узнаю его в толпе. В последнюю секунду мне хочется развернуться и убежать, пока он меня не заметил. Кто это? Какое отношение этот незнакомец имеет к моему Максу?

 

— Ты совсем не изменился, — вру я, стараясь не смотреть на пивной живот и редеющие волосы.

— Ты тоже, — врет он в ответ.

Мы едем на дачу.

— Неплохо, — смеется Макс, — И чем твой, как его… прости, забыл… занимается?

— Да черт его разберет, — отмахиваюсь я, — они с Самиром партнеры. Какое-то оборудование для нефтяных компаний поставляют. Думаешь, я в курсе их дел?

 

Я прекрасно посвящена во все вопросы. Более того, я сама в этом бизнесе давно и уверенно. Наверное, если бы не я, Тамерлану пришлось бы продать свою половину. В последнее время мне особенно неуютно, у Тамика всегда были любовницы, романы, увлечения. На этот раз все серьезно. На этот раз он все чаще заговаривает о разводе.

 

— Где гарантии? – деловито интересуется Макс, — Ты ведь легко можешь обмануть.

— Макс, — я улыбаюсь, — Зачем мне тебя обманывать? Тебе деньги на новый фильм нужны? Нужны. Ну, так расслабься.

 

Мы подъезжаем к даче. Впрочем, это давно уже не дача, а загородный дом с террасой и даже патио. Изменилось побережье. Макс по обыкновению записывает что-то, однако, не в блокнот, а в айпад. Времена другие.

 

— Снимешь вторую часть своего горного шедевра? – не выдерживаю и язвлю я.

— Тебе не понравилось? – он заметно удручен, — Кстати, ты обратила внимание, у главных героев были одинаковые майки с надписью shit happens?

— Да, меня восхитила эта гениальная режиссерская находка, — не унимаюсь я, — Вылезай.

 

Парковка находится на месте старого сарая. По левую руку от нас шелестит полуголыми ветвями раскидистое тутовое дерево. Мы замираем, память воскрешает события той ночи, ощущения – от страха до ликования, вспышкой освещает сознание и меркнет. Мы заходим в дом, в совсем другой новый дом, проходим в гостиную, где давно уже накрыт стол. Я отдаю распоряжения домработнице и отпускаю. Я отпустила шофера и даже сторожа отправила в соседний поселок, следить за строительством нового дома.

 

— Мы одни? – спрашивает Макс, потягивая из бокала вино, — Вкусно. Домашнее?

— Да, — улыбаюсь я, — Сама делаю. Тутовое. Кстати, из ягод того дерева, под которым мы закопали дядю Алика.

 

Макс ставит бокал на стол и больше к вину не притрагивается.

 

— Может, покажешь мне дом? – предлагает он вдруг и старательно втягивает живот.

 

Я морщусь. Впрочем, можно ведь тряхнуть стариной, до приезда Тамика три часа – так хоть время пролетит быстрее. Мы поднимаемся в спальню. И совсем чужие губы блуждают по ямкам, впадинкам, выпуклостям. Абсолютно посторонний человек мнет и теребит мое тело, бормочет влажные комплименты куда-то в завитки  волос и громко дышит, посвистывая носом…  Механический, правильный секс, с прелюдией и подготовительными ласками, одновременным оргазмом и сигаретой после…

 

— Жди здесь, — говорю я, заслышав звук открывающихся ворот.

 

От Тамерлана пахнет горьким парфюмом и травкой, такой знакомый запах. К слову, с годами он стал, пожалуй, даже лучше, прежняя хамоватость теперь кажется уверенностью успешного мужчины. Он умеет быть душкой, в любой компании, на любом мероприятии его окружают восхищенные самочки, и тают, текут под действием приторного поддельного обаяния. Я привыкла наблюдать издалека, со снисходительной улыбкой – удобная тактика для обманутой, пусть и обманывающей, жены.

 

— Где все? — спрашивает он, заходя в гостиную, — Ты отпустила людей? У нас что, романтический ужин при свечах?

— Ты голоден, дорогой? – улыбаюсь я и нарочито громко кашляю.

 

 

***

Мы сидим с Максом под тутовым деревом, никак не можем отдышаться. Я сломала каблук, у меня разодраны локти, от маникюра не осталось и следа. Я слизываю кровь с запястья – не знаю чью – свою, Макса или Тамерлана, кружится голова,  впервые за много лет я ощущаю себя собой и еле слышно повторяю wie einst Lili Marleen…

 

— Ты бы хоть пожрать дала ему сначала, — сердобольно замечает мой сообщник.

— В первый раз ты справился быстрее, — сонно отзываюсь я, — Теряешь сноровку.

— Деньги когда переведешь?

— Как вступлю в права наследования.

Мы снова, спустя восемь лет, сидим под шелковицей. Я думаю о дочери, о которой ему знать ни к чему. Макс думает о новом сценарии, деньгах и, наверное, о сексе. Во всяком случае, на коленки мои он посматривает довольно плотоядно.

— Летом сварю тутовое варенье, — говорю я, положив голову ему на плечо, — Пошлю тебе баночку.

— Спасибо, не стоит, — вздыхает он, — А искать его будут?

— Не думаю, билет до Боготы куплен еще месяца полтора назад, завтра он, якобы, вылетит, а колумбийский паспорт через неделю найдут за оградой посольства. Я заплатила нужным людям.

— Зачем ему колумбийский паспорт?

— Это прикольно, — сквозь зевоту отвечаю я, — Кстати, приезжай летом. У нас с Самиром давно уже натянутые отношения. Напрасно он не остался в штатах. Все никак не женится.

— Ты так беспокоишься о его личной жизни?

Я замолкаю и сквозь сон думаю о том, что после смерти брата все имущество перейдет ко мне и к Лале. Надо бы научить ее варить тутовое варенье.

 

1. Шелковица чёрная (лат. Morus nigra) — листопадное дерево; вид рода «Шелковица» семейства «Тутовые».

Добавить комментарий