— Ты не понимаешь что ли, — неожиданно зло восклицает она, — Я люблю другого. Вот что ты смотришь? Ты, правда, веришь, когда на твоё осторожное «что нового?», я путано несу какую-то неясную белиберду? Что моё «да устала просто», когда я прихожу к тебе зализывать раны — это про усталость? Ты же сам не хочешь слышать. Ты реально не чуешь, что «ничего интересного» — вежливости ради, попытка сохранить твой психологический комфорт? Ты на встречи со мной ходишь, как в церковь, садишься перед иконой и робко желаешь чудес. Баюкаешь воспоминания в ладонях, словно расплескать боишься. Как мы гуляли, как смеялись, где бывали. Да я половину забыла напрочь, киваю и поддакиваю. Ты думаешь, за эти годы не было других? Ты думаешь, не было того, кто одним своим появлением обесценил всё, что случалось прежде, обнулил влюбленности, страдания, счастливые минуты, и с тобой в том числе? Ты знаешь, кто ты? Ты — один из, к счастью, немногих, кого я упомянула, говоря о прошлом. Знаешь как? «Хороший человек». Вот и всё, вся твоя роль. Слышишь? Что ты молчишь?

— Тебе надо поесть, — говорит он после паузы, — Будешь суши?

— Закажи сакэ лучше, — отвечает она и отворачивается к окну, — Ацукан, горячее. Я кашляю.

Он подзывает официанта и спокойно делает заказ.

— Ты много куришь, — замечает он, — Сама же говорила, что кашляешь.

Batucada*

Звучала музыка, ритм нарастал, она двигалась в такт, сидя на высоком стуле, легонько ударяя ладонями по гладкому пятнистому мрамору, которым была облицована барная стойка. Смеялась, отпивала мелкими глотками шампанское, морщила нос, подпевала знакомым мелодиям, бесконечно снимала на телефон, удаляла и снова снимала свои улыбки, смуглую большеглазую подругу, танец пузырьков в бокале и снова себя.

И вдруг, внезапно, словно оплеуха влажной рукой — память перенесла ее в один из давних вечеров, тут же, в тех же декорациях. Тогда, оказывается, и случилась их первая встреча, о которой оба счастливо позабыли: он стоял за ее спиной, ждал своего напитка, они встретились взглядами, и кто-то из ее друзей с ним поздоровался. Вот и всё.
Его рука взяла стакан, который поставили перед ней, он задел ее локтем, рассеянно извинился и отошёл. Время размашисто перечеркнуло этот фрагмент, один из сотни похожих друг на друга, почти идентичных; и сейчас, спустя столько дней, ночей, включая единственную проведённую вместе, какой-то невидимый тумблер внезапно разблокировал воспоминания с такой пугающей четкостью, что на доли секунды она запуталась в прошлом и настоящем и стала интуитивно искать его взглядом в толпе кучкующихся у двери. «Как ярко — вот почему твоё лицо казалось мне таким знакомым.»

«Я — свободен…», — пропел кто-то сквозь шум, и она победоносно пододвинула к себе бокал. Но вечер был уже безнадёжно испорчен; казавшееся уютным убежищем место мгновенно стало враждебно отталкивающим. Один за другим, по идиотскому гротескному сценарию, подходили общие друзья и знакомые, окружали плотным кольцом. И она, успешно, уверенно, нахально возомнившая, что удалось избавиться от мыслей о нем, словно миновав инкубационный период, поверившая в то, что заражения не произошло, погасла, поникла, зябко поежилась и потянулась к телефону, вызвать такси.
Друзья настойчиво требовали улыбок. Ее напряжённое лицо диссонировало с настроем подвыпившей компании.
Друзья сурово требовали танцев, она покорно пустилась в пляс. «Когда мне грустно, я танцую», — говорила героиня какого-то старого фильма из детства, и она давно взяла на вооружение этот простой способ избавиться от горечи проигрышей, обид и разочарований.

Подсознание распаковывало всё новые сюрпризы: теперь она перенеслась на шестнадцать лет назад. Резкость, контрастность на максимуме. Она впервые допоздна гуляет, рядом жених, и потому никаких звонков из дома. И всё в новизну: город при свете фонарей и автомобильных фар, рестораны, шумные клубы. Такая долгожданная, сотни раз виденная в кино, взрослая ночная жизнь. Cut.
Ей четырнадцать, едва минуло сорок дней, дома еще не закончился траурный плов, пахнет розовой водой, и ее даже не ждут на школьной вечеринке. Она врывается в кабинет информатики, в короткой юбке, ярких колготках, хохочет, кривляется под музыку, отчаянно пытаясь заглушить боль, и агрессивно предотвращает любые попытки себя жалеть. Cut.
Она стоит на кухне, смотрит в окно, машины огибают круговой перекрёсток и уезжают, огибают и уезжают, беспрерывно. Она спокойно обдумывает развод. Хяппи энд оказался началом мрачной сказки, и она не видит пути назад, будущее пугает настолько сильно, что его просто не хочется, этого будущего. На следующий день она начнёт собирать вещи, и вскоре переедет. Крепость взрослой жизни усилится, градус повысится, прибавится ответственности, ну, а ночь окажется обычным временем суток, в котором отныне возможно жить совершенно суверенно и бесконтрольно, вовсе не под действием спиртного, но поддавшись необъяснимой магии чернильного неба, петь дурным голосом в караоке, кататься по темным трассам и не бояться разговоров за спиной — всё самое страшное уже сказано, хуже всё равно не случится. Cut.
Она рыдает второй час, одна в полупустом ресторане. Официанты молча приносят воду и салфетки. Простить не получится, даже спустя годы — они попытаются возобновить общение, но она упорно будет воскрешать мгновение, когда оказалась не на той улице, не у той веранды и увидела то, чего не должна была увидеть. А вечером следующего дня, кое-как замазав тенями распухшие от слёз глаза, она отправит длинное прощальное сообщение и поедет душить тоску в клуб на одиннадцатый этаж. Cut.

Она снова у барной стойки, выплясывает импровизированную батукаду. Память очищается, строка за строкой, вместо привычной дефрагментации включается форматирование. Он снова за ее спиной, тянется к бокалу и слегка задевает локтем; незамеченный, неслучившийся, тускнеет подобно тревожному сну, растворяется в неизвестности, попиксельно исчезая из самых дальних архивов, на этот раз целиком, полностью и навсегда.

* Batucada является субстилем самбы и относится к бразильскому перкуссивному стилю под влиянием Африки, обычно исполняемому ансамблем, известным как батерия. Batucada характеризуется своим повторяющимся стилем и быстрым темпом.

Во всем плюсы

Мы молчим. Я остервенело ковыряю ложечкой застывшую кофейную гущу.

– Ну, ты, конечно… Хотя, молодец. Знаешь, меня все эти годы радует только одно. То, что ты не пошла в медицину. Я так и вижу, приходит к тебе человек с ушибом колена, а ты хрясь, ампутацию. Лоботомию от бессонницы. Эвтаназию при ветрянке. Молодой человек, принесите девушке еще кофе и осторожно уберите эту чашку, избегая резких движений, по возможности.

– Во всем всегда есть позитивное, – задумчиво говорю я.

– Конечно, – соглашается он, – Вот помню, когда я разбил машину в прошлом году. Продал, сижу в офисе, работу работаю, настроение – хреновое. И тут я понимаю, что всё, впереди техосмотр, а это не моя проблема вообще. Вот и у человека, наверное, радость сейчас – элементарно, впереди Новый Год, а думать, как девушку поздравлять, уже не нужно.

– Это да, не спорю. Тут ведь как, никогда не ясно, стоит ставить🎄🎉🎅 в сообщении или обойтись минималистичными скобками после восклицательного знака.

– Османлы! – он смеётся.

За окном серое ноябрьское утро, на моей тарелке чёрствый круассан, в чашке недопитый кофе. Люди спешат. Их лица выражают нетерпение, раздражение, страх, смиренную обреченность перед погружением в почтовый ящик, написанием имейлов, наступлением обеденного перерыва, после которого нужно дотерпеть до четырёх, а дальше будет легче. Я знаю, что задержусь на работе сегодня, и в этом тоже есть плюсы. Как минимум, доеду домой в то же время, что обычно, но быстро.